Хоть и имелись те слуги одновременно охраною полоняника, подстерегали его, чтоб не сбежал, а все же Машков с сыном имелись посажены на монастырский двор в Горицах. Боярину была отведена келья, удален служка и двое холопов для обслуги.Новгород меж тем поехали послы, и завязалась долгая, практически на год растянувшаяся пря, в конце коей Новгород уступил знаменитому князю, обрел столичных наместников на Городище и дал черный бор по волости.
После чего Машков с сыном имелись отпущены и сообща с высвобожденной дружиною уехали улице к себе в Новгород Оказавшись в Горицах, в келье, боярин, с коего лишь тут сняли железа, затосковал. Не перед кем имелось спесивиться, и хоть не имелось ни нужды, ни аппетита у боярина, но само пикап лишение воли, а паче того власти, слабость приказать, повелеть, невозможность содеять чтолибо пригнетали его. Василий Данилыч помногу молился, томясь на коленях в красном углу собственной кельи.
Ели тут под чтение молитв и житий святых отец. Боярин устал от постной пищи, устал от бездельного душного сидения. На улице была грязь, слякоть. Клещино озеро покрывалось от ветра сизым налетом, словно выстуженное, и далекие холмы, замалчивавшие истоки волжской Нерли, казались голы и пустынны.
Дальние соломенные кровли тамошних деревень наводили тоску.Переяславль, проездиться, боярина пускали с сильною охраною и не вдруг. Любой раз игумен посылал к митрополичьему наместнику за разрешением и подолгу, порою по нескольку дней, не выдавал ответа.
Рукомой, божница, отхожее пространство на дворе за кельями, дветри божественные книги, ведомые наизусть с детства удобство читать обучали по псалтири, вот и все, легкодоступное боярину, по тексту которого еще недавно тыщи народу творили нужда свое пахали, рубили, строили, торговали, ходили в походы Василий Данилыч хирел, обнаруживал печати печали и злобы на лице сына, вздыхал, снова молился, порой писал челобитные знаменитому князю, не ведая даже, доходят они или нет О подвижнике Сергии он уведал тут, в монастыре, сперва апатично не ему, новогородцу, жильцу знаменитого города, где имелись собственные прославленные святые угодники, где проводились церковные споры, творилась высокая букинистическая молвь, и зодчество, и послание иконное, где иерархи сами разрушались с византийским патриаршим престолом, не ему ревновать о неком столичном схимнике, прости Господи, практически что и мужикелапотнике Не ему Но недели слагались в месяцы, подступала и настала зима, и боярин бесповоротно затосковал.
Тутто и показалось ему, что вынужден он, неотъемлемо вынужден повидать такого Сергия, перемолвить с ним и, иметься может, от того сыскать утешение в днешних обстоянии и скорби. Умолял неотступно, раз за разом прося игумена. Тот сперва только посмеивался в ответ, но вот единожды, видимо, возымев весть от Алексия, нежданно согласился после Рождества привезти его с сыном в Сергиеву пустынь Боярин весьма беспокоился невесть чему, если итак подошел многажды отлагаемый срок и его с Иваном усадили в несложные деревенские розвальни меж двух дюжих служек с рогатинами в руках, и добродушный косматый гнедой конь понес их по дороге на Столицу В пути перемерзли, ночевали в некий избе, в дымном тепле неприхотливого ночлега, ночью слышали волчий вой за околицей.
Дорога на Радонеж была наезжена, но от Радонежа повернули по узкой, едва промятой дровнями и ногами паломников тропе. Высокие ели в зимнем серебре повисали над самою дорогой, и казалось порою, что она вотвот окончится, конь вывезет на какуюнибудь поляну, где притулилась под снежною шапкою одинокая копна сена, а далее и отнюдь не будет пути.
Но дорога вилась, не прерываясь, конь бежал, отфыркивая лед из ноздрей, а боярин, кутая в мех длительного собственного дорожного охабня нос и бороду, с любопытством поглядывал на угрюмокрасивый, засыпанный снегопадом еловый бор, на волчьи, лосиные и кабаньи следы, пересекающие дорогу, и выжидал с разгорающимся любопытным нетерпением, если и чем это завершится Уже в сумерках раздвинулся, разошелся по сторонам лес и открылась в крахе вечернего, густеющего, с загорающимися по нему лампадами знаменитостей неба пустынь с церковью, словно висящей над обрывом горы, с грудою монастырских островерхих кровель и рядами келий за низенькою скитской оградой.